Виноградов В.Н. Дунайские княжества и Трансильвания: Национальный вопрос и задачи освобождения и объединения (1848-1849 гг.) \\  Европейские революции 1848 года. `Принцип национальности` в политике и идеологии. М., 2001.

1. Национальный вопрос в Молдавии, Валахии и Трансильвании

Национальная идея в населенных румынами Дунайских княжествах, Молдавском и Валашском, и в Трансильвании развивалась под доминирующим влиянием освободительных задач.

Правда, жители Дунайских княжеств, находясь под властью Османской империи, сумели сохранить известную самостоятельность. Не прервалось развитие национальной государственности, но с сильно урезанным суверенитетом. Княжества обязаны были выплачивать Высокой Порте дань, поставлять зерно, скот и лес в Стамбул по ценам, назначавшимся турецкими властями, участвовать своими вооруженными силами в походах османской армии. Они лишились права самостоятельного выхода на внешний рынок.

В Молдавии и Валахии сохранилась неурезанная социальная структура со «своим» господствующим классом — боярами, совмещавшими в одном лице крупного землевладельца и правительственного чиновника. Князья (господари), ранее избиравшиеся боярством, стали назначаться султанским двором; оформление этого акта превратилось в выгодную финансовую операцию: претендент мостил дорогу к трону золотом, не забывая одаривать им не только вельмож, но и влиятельных обитательниц сераля. Поскольку срок правления не оговаривался, происходила частая смена лиц у кормила правления в Яссах и Бухаресте, а это побуждало их к быстрейшему обогащению, дабы с лихвою возместить потери, связанные с получением должности. По сути дела, Молдавия и Валахия отдавались на откуп господарям. Княжества лишились права на содержание собственных вооруженных сил, их заменили отряды иноземных наемников. Грозные турецкие крепости Измаил, Бендеры, Брэила, Журжево (Джурджу), Тур-ну-Северин служили залогом покорности населения. При малейшем неповиновении князья вызывались в Стамбул, либо палач

394

прибывал на место и здесь затягивал шелковую петлю на шее провинившегося владыки. Начавшийся в XVIII в. упадок Османской державы привел к ослаблению центральной власти, росту сепаратистских стремлений отдельных пашей и аянов (представителей местной администрации), шайки которых предавались разнузданному грабежу, не щадя и жителей Дунайских княжеств и не обращая внимания на их автономный статус.

Прикованность к военно-феодальной системе Османской империи, разорительная дань, опустошительные войны, развертывавшиеся на землях Княжеств, отсутствие элементарной безопасности, всеобщая, начиная с господарей, неуверенность в завтрашнем дне обрекли экономику на стагнацию. Но духовные связи с зарубежьем не прекращались никогда, общность православной религии определяла особую интенсивность культурных сношений со стремительно возвышавшейся Россией. От нее ожидали в первую очередь избавления от несносного «агарянского» ига. В отношениях с Западом переломным стал век Просвещения, хотя в условиях поголовной неграмотности населения его плодами смогли воспользоваться одиночки, принадлежавшие почти исключительно к боярскому сословию. Пришедшие с Запада, прежде всего из Франции, идеи воспринимались и преломлялись ими с точки зрения насущных задач, стоявших перед Княжествами и с учетом сословных интересов крупного боярства. Свойственная иллюминизму вера в разум, гуманизм, уважение к человеческой личности встречали всеобщее одобрение у его немногочисленных адептов на Балканах. Современники Великой французской революции в Дунайских княжествах одобрительно отнеслись к идее суверенитета нации, но прошли мимо ее социальной программы. Безусловно положительную реакцию вызывали призывы к просвещению как к способу усовершенствования общества и осуждение деспотизма. Последнее рассматривалось как осуждение внешнего, османского владычества. Что же касается демократизации общественного и экономического строя, то молдо-валашские «книжники», как их тогда называли, оставались глухи. Получили распространение рационалистические взгляды, обсуждались идеи представительного правления, подразумевался раздел власти между господарем и боярами. Тезис о признании частной собственности священной и неприкосновенной воспринимался безусловно, так же как и уважение чести, личности и имущества. Зато положение о праве народа на свержение угнетателей вообще не удостаивалось внимания. Не встречала отклика и входившая

395

в систему взглядов просветителей критика духовенства: в православных Дунайских княжествах, где в условиях иноземного и иноверческого владычества конфессиональная принадлежность в определенной степени ассоциировалась с национальностью, церковь способствовала сохранению родного языка, развитию письменности, а ее служители, особенно низшие, участвовали в освободительном движении.

Трансильвания еще в XI в. вошла в состав Венгерского королевства, и к населявшим ее влахам добавились мадьяры. В XII-XIII вв. короли, заботясь об усилении своей власти, поощряли переселение в край секеев (представителей одной из этнических групп венгров), которым поручили охрану границы, а также немцев, главным образом из Саксонии (отсюда их обиходное название — саксы), значительная часть которых осела в городах и занялась ремеслом и торговлей. Позже Трансильвания оказалась вне Венгерского королевства, в системе земель, непосредственно подчинявшихся австрийской короне, но господство в ней венгерского дворянства осталось незыблемым. Этническое многоцветье дополнялось здесь религиозным; венгры придерживались католической и реформационной веры, половина влахов сохранила верность православию, другая приняла униатство, немцы были лютеранами. Не только язык и вера разделяли население, в гораздо большей степени в том были повинны архаическая государственная система и социальный строй княжества. В 40~е гг. XIX в. в нем проживало, по приблизительным подсчетам, 1,3 млн. румын, 0,6 млн. венгров и секеев и 0,2 млн. немцев^!. Но в правовом поле признавались три «исторические нации» — мадьяры, немцы и секеи, представленные в законодательном собрании Княжества. Румыны официальной «нацией» не считались и представительством не пользовались, что означало отказ от признания их языка и культуры, лишало их легальной возможности защиты национальных прав. В угнетенном положении оказались румыны и в плане социальном: их феодальная верхушка лишилась земель или омадьярилась еще в средние века. В отличие от Дунайских княжеств, румынская община Трансильвании не обладала полной социальной структурой, в ее среде помещики как социальная категория отсутствовали, крупный землевладелец-мадьяр противостоял зависимому крестьянину-румыну.

Трансильвания не стала плавильным тиглем различных этносов, история, обычаи, религия их разделяли. Они занимали разное место в государственной, социальной и политической структуре Княжества и сохраняли отчужденность, поразившую офицеров

396

армии И. Ф. Паскевича в 1849 г.: «Четыре описанные племени, столь разнородные, жили на таком тесном участке земли, чураясь друг друга. Несколько сот лет не могли их сблизить: сосед не узнал языка соседа, ни разу не породнился; один и тот же город называется каждым племенем по-своему. Такие отношения, естественно, породили недоверчивость, вражду, презрение или ненависть одного народа к другому»². Социальный антагонизм в крае осложнялся и углублялся национальной и религиозной разобщенностью и облекался в национальную форму. Силы, заинтересованные в притуплении антифеодальной направленности румынского движения, отсутствовали.

И в то же время Трансильвания с точки зрения экономического и социального развития стояла на порядок выше Дунайских княжеств — отсутствовал давящий пресс османского гнета. В конце XVIII в. на это окраинное владение Габсбургов были распространены реформы Иосифа II. И хотя правившее в Трансильвании венгерское дворянство вполне успешно сопротивлялось преобразованиям, но все же Княжество входило в христианско-европейскую, а не в мусульманско-азиатскую сферу культуры и экономики. В румынской общине появилась и окрепла интеллигентская прослойка (учителя, священники, студенты, учащиеся старших классов, офицеры двух пограничных полков, торговцы, арендаторы, банкиры, чиновники, не обремененные землею дворяне), возглавившая национальное движение. Не связанные с феодальной собственностью на землю, они гораздо решительнее молдо-валашских «книжников» из боярской среды выступали против существовавшего аграрного строя.

Тяжело переживали они унизительное состояние сородичей, бесправных в собственной стране. Экскурс в историю, чему способствовал серьезный образовательный ценз, сравнение жалкого «сегодня» с величественным прошлым рождали дух протеста. В конце XVIII в. выдающаяся роль в пробуждении национального сознания принадлежала представителям так называемой трансильванской школы — С. Мику-Клайну, Г. Шинкаю, П. Майору, опиравшимся на культ разума и личности, веру в благотворное влияние знаний. Целью их жизни стала борьба за равноправие румын, утверждение их в качестве «исторической нации». Важные аргументы черпались в историческом праве, в подчеркивании автохтонности романоязычного населения как наследника римлян. При этом умалялась роль дако-гетского субстрата и полностью отрицалось воздействие славянского элемента, весьма значительного, на формирование восточнороманской народности,

397

что сопровождалось кампанией за изгнание из языка слов, имевших славянские корни. Поданное императору Леопольду в марте 1791 г. прошение (Supplex libellus valachorum) свидетельствовало о высокой степени гражданской зрелости и национального самосознания у его авторов. В нем содержался протест против третирования румын как «терпимой» нации, говорилось о предоставлении им всех гражданских прав, уважительном отношении к православию и униатству, о предоставлении благородным и простому люду («плебсу») тех же прав и привилегий, коими пользовались представители других наций, об участии румын в администрации и областном собрании пропорционально их численности. Прошение содержало важное положение: все жители Княжества независимо от национальной и религиозной принадлежности должны пользоваться одинаковыми правами и благами и нести обязанности в соответствии со своим положением в обществе и государстве³. Но реакции на прошение не последовало, и ситуация продолжала обостряться. Румынские историки А. Дуцу и П. Теодор справедливо отмечали: «Специфика, развитие, традиции, исторические особенности и в первую очередь иноземное господство определили подчинение Просвещения национальным потребностям, национальные нюансы и прагматизм Просвещения» в трех княжествах⁴. Именно его практицизмом объясняется, казалось бы, необъяснимое и алогичное в истории Молдавии и Валахии: увлечение просветительскими идеями, прозападная идеологическая ориентация сочетались с твердым курсом на поддержку с Востока, с расчетом на освобождение при помощи самодержавной России, с многократными обращениями к ее монархам. В основе лежало сознание того, что собственными и даже общебалканскими силами османского колосса не одолеть. Надежды подкреплялись шагами Петербурга, выработавшего стратегию внешней политики на балканском направлении, нацеленной на образование здесь цепи христианских государств, на первом этапе пользующихся автономными правами в составе Турецкой империи, но в перспективе независимых. «Греческий проект» Екатерины II (1783 г.), предусматривавший создание «Дакийского государства» (Молдавия, Валахия, Бессарабия) и «Греческой империи», относящиеся к 1805-1806 гг. меморандумы князя А. Чарторыского, тогда возглавлявшего ведомство иностранных дел России и обосновавшего ее заинтересованность в образовании на Балканах цепи этих государств, — этапы в формировании курса. Перед русско-турецкой войной 1828-1829 гг. уже и речи не было о территориальном расширении в Юго-Восточной

398

Европе. Самодержавие засвидетельствовало свое «бескорыстие» в международных договорах. И действительно, победоносный Адрианопольский мир 1829 г. не сопровождался территориальными приращениями России в регионе.

По Адрианопольскому договору Молдавии и Валахии предоставлялась «свобода богослужения, совершенная безопасность, народное независимое правление и право беспрепятственной торговли» с окружающим миром. К договору прилагался отдельный акт, означавший международное признание Дунайских княжеств. Они освобождались от обременительных поставок по заниженным ценам зерна, скота и леса в Стамбул, обязательства Княжеств в отношении Высокой Порты ограничивались выплатой ежегодной дани; господарство становилось пожизненным, сменять князей стало возможным лишь за тяжкие преступления и с согласия Зимнего дворца. Тем самым троны в Яссах и Бухаресте перестали быть предметом торга и связанных с ним злоупотреблений. Турецкие крепости Брэила (Браилов), Турну-Северин, и Джурджу (Журжево), державшие население в покорности, подлежали срытию, а их обитатели-мусульмане — выселению за Дунай. Султан отказывался от вмешательства во внутренние дела Княжеств и заранее давал согласие на проведение в них реформ. После более чем столетнего перерыва возрождались национальные вооруженные силы под именем земского войска⁵.

В первые послевоенные годы, пока в Молдавии и Валахии стояли русские войска, администрацию в них возглавлял просвещенный вельможа П. Д. Киселев. В Княжествах наступил бурный экономический, политический и культурный подъем. Произошла отмена внутренних таможен, вводилась свобода торговли, создавалась медицинская и санитарная службы, были приняты почти идентичные для двух княжеств Органические регламенты, определявшие государственный строй, административную систему, правопорядок, аграрные отношения, положение различных классов в обществе. Был введен принцип разделения властей, учреждались министерства, прокуратура и адвокатура; полиция, ранее содержавшая сама себя за счет поборов с населения, переводилась на жалованье, провозглашалось право купечества на предпринимательство. Установленный по Дунаю карантин служил своего рода границей между Княжествами и Турцией⁶.

В экономике начался бум. Площади под сельскохозяйственными культурами выросли в ближайшее десятилетие вдвое, ожила

399

внешняя торговля, порты Брэила и Галац стали конкурировать по вывозу зерна с «самой» Одессой, затеплились первые очаги капиталистического предпринимательства в городах. Хозяйственный подъем сопровождался подлинным национально-культурным возрождением. В 1829 г. в Яссах и Бухаресте появились первые газеты на родном языке; характерны их названия: «Алби-на ромыняскэ» («Румынская пчела») и «Курьерул ромынеск» («Румынский курьер»). В первых номерах обеих газет воздавалась хвала России. Один из зачинателей национальной публицистики Г. Асаки благодарил ее за «родительскую заботу» о Молдавии; его валашский коллега И. Элиаде-Рэдулеску уподоблял ее орлу, Россия, писал он, «отечески защищала нас, благодаря чему мы пользуемся правами земли нашей»⁷.

В Княжествах ширилась сеть учебных заведений с преподаванием на родном языке (раньше преобладал греческий); в Яссах и Бухаресте открылись «академии» — очаги высшего образования, предшественники университетов. Шел активный поиск рукописей в монастырских хранилищах, издавались летописи, литературные дарования В. Александри, А. Руссо, Ч. Боллиака вспыхнули ярким светом. В историографии проявили себя М. Когэлничану и Н. Бэлческу. «Образ прошлого», воспоминание о Римской империи, слава предков, сражавшихся с турецкими захватчиками, пробуждали стремление к освобождению. Молодежь в поисках знаний устремилась за рубеж, в Гейдельберг, Берлин, Брюссель и прежде и больше всего в Париж.

Деятельность представителей трансильванской школы стимулировали чувство гордости румын своим происхождением, они вручили идеологическое знамя борцам за национальное освобождение. Наряду с православием появился новый фактор, объединявший выходцев из трех княжеств, — язык (фактор тем более значительный, что половина трансильванских румын исповедовала униатскую религию). Язык в понимании просветителей означал и национальность. Предки, говорил в своей лекции в Михаэлянской академии в Яссах М. Когэлничану, считали себя молдаванами, валахами, трансильванцами, банатцами, а не румынами. В их разобщенности он усматривал причину бед и неурядиц⁸. В 30-е гг. румынами называли обычно валахов (от названия страны— Цара ромыняскэ— Валахия), обобщающим был термин «молдо-валахи»; в 40-е гг. вместо него стали употреблять слово «румыны». Просветительский этап в развитии общественного сознания и культуры ознаменовался осознанием этнического родства молдаван и валахов, стремлением к созданию единого

400

литературного языка и общей культуры на базе обретенного наследия. Не обходилось при этом без перегибов: местные латинизаторы, возглавляемые И. Элиаде-Рэдулеску, выступали под знаменем «итальянской школы». Газета «Курьерул ромынеск» ратовала за перевод письменности, уже три века основывавшейся на славянском алфавите, с кириллицы на латиницу. В Дунайских княжествах, как раньше в Трансильвании, развернулась борьба за изгнание из языка слов славянского и греческого происхождения. Здравые умы пытались образумить рьяных латинизаторов. А. Руссо тревожился: «У нас будет итальянизированный, офранцузенный язык, непонятный для простого народа». К. Стамати полагал: славянские слова «так укоренились в румынском языке, что если их вырвать с корнем, то искалечен был бы наш язык»⁹. М. Когэлничану разделял эту тревогу: латинизаторы довели национальную идею до абсурда, «они воображают, будто завоевывают уважение всего мира криками, что они являются римлянами, происходят от римлян, а посему принадлежат к первому в свете народу»¹⁰. Хотя их не слушали, реформаторы упивались своим «новаторством».

В 30-е гг. развернулось духовное объединение романоязычного населения Молдавии, Валахии и Трансильвании, точнее даже — их образованной элиты. «Культура в этот период, — пишет Э. А. Джапаридзе, — тесно связана с событиями дня, питается общественными идеалами, но сама, в свою очередь, оказывает сильное влияние на общественную жизнь»¹¹. Пробуждавшееся национальное самосознание в немалой степени питалось мыслью об общности языка, культуры, гордостью за прошлое, стремлением возвыситься в настоящем и добиться освобождения в будущем.

А.Руссо отмечал: «За шестнадцать лет, с 1835 по 1851г., Молдавия прожила больше, чем за предшествовавшие пятьсот лет своей истории... Глаза и мысли родителей были устремлены на Восток, наши — на Запад, различие — как небо от земли»¹²-Смена вех в национальных устремлениях была связана с теневыми сторонами режима Органических регламентов, составленных комиссиями из крупных бояр, которые радели о своих сословных интересах и постарались сохранить феодальные основы аграрных отношений. Наделы зависимых крестьян по регламентам сокращались, барщина и оброк увеличивались. Боярство выхлопотало себе освобождение от налогов и монопольное право на занятие государственных должностей. Господари, посаженные на престолы в Яссах и Бухаресте по договоренности между Петербургом

401

и Стамбулом, правили в интересах окружавшей их камарильи, закрывая глаза на произвол и взяточничество чиновников, и лихоимствовали сами. В Валахии и Молдавии царил административный, полицейский и судебный произвол. Поскольку российское самодержавие опиралось в Княжествах на консервативное боярство, оппозиция, принявшая политический характер и ставшая именоваться национальной партией, рассматривала Россию как гаранта режима коррупции и злоупотреблений. На нее с Высокой Порты было перенесено острие национального протеста. В то же время «латинскую сестру», Францию, окружили ореолом светоча просвещения, сокровищницы прогрессивных идей, среди молодежи распространился ее культ. Официальная Россия с ее самодержавным строем, отсутствием конституционных свобод и жандармской слежкой ничего не могла противопоставить ценностям Запада. Туда же шел ширившийся экспортный поток, — Россия же с ее зерновым по преимуществу хозяйством представлялась в этом смысле не рынком, а конкурентом.

Политическая жизнь в Дунайских княжествах протекала бурно, хотя и участвовал в ней незначительный процент населения. Господари конфликтовали с крупным боярством, последнее — с мелким и средним, нарождавшееся демократическое движение выступало против боярской привилегии на власть и освобождение от налогов. Малочисленная оппозиция оформилась в виде кружков, программы которых сильно разнились (от стремления ограничить княжеский произвол, уравнять в правах крупное и мелкое боярство до требования национального освобождения и введения равенства граждан перед законом), но почти все содержали пункт об отмене царского протектората. Несмотря на скромные масштабы движения и заговорщическую тактику, оно знаменовало конец просветительского этапа в развитии национальной идеи; «чистые просветители» исчерпали свои функции — осудили деспотизм, вселили веру в знания, вызвали к жизни «образ прошлого», устремили внимание на общность происхождения молдаван и валахов, поставили задачу создания единого литературного языка, положили начало духовному объединению двух народов. Все сказанное относилось к узкой прослойке образованной части общества, в среде которой понятие «румынский» решительно вытесняло прежние представления — «валашский» и «молдавский». В ЗО-е гг. были заложены предпосылки объединения политического и государственного. Национальная идея представлялась основой в этом процессе, стиравшей различия и разногласия, позволявшей образовать единый

402

фронт разных социальных сил. «Первым для всех румын должно быть объединение, это главное для каждого, кто считает себя румыном», — говорил К. Негри в 1845 г.¹³.

В 40-е гг. на арену политической деятельности вступило новое поколение— молодежь, учившаяся в западных, прежде всего французских, университетах. Наметился переход от узкой кружковщины и заговорщической тактики к систематической работе по подготовке революции. Возникли два центра: «Фрэцие» («Братство») в Бухаресте (с февраля 1843 г.) и Общество румынских студентов в Париже (1845 г.).

«Фрэцие», строго законспирированная организация, действовала под прикрытием легальной Литературной ассоциации. Эмиссары «Фрэцие» посещали Молдавию и Трансильванию под благовидными предлогами — выработки грамматики румынского языка, ознакомления с памятниками старины. Под этим покровом велась кропотливая работа по собиранию сил и согласованию позиций. В девизе общества— «Справедливость. Братство» — явственно ощущалось влияние Великой французской революции. Программа «Фрэцие» включала следующие пункты: автономия Дунайских княжеств, отмена Органических регламентов, ликвидация привилегий боярства, освобождение крестьян и наделение их землей, уважение сюзеренитета Высокой Порты, ликвидация протектората России¹⁴. Программа носила явно революционный характер: регламенты воспринимались как правовой инструмент, обеспечивавший правление крупного боярства, сословие которых подлежало уничтожению; в «крестьянском пункте» отражалось влияние взглядов революционного демократа Н. Взлческу, одного из основателей общества, но характерно и наличие «фигуры умолчания» — пути освобождения и вопрос о выкупе за землю не определялись. Самодержавие рассматривалось как своего рода гарант сохранения всего старого и застойного, отсюда— требование отмены его протектората. Реверанс в сторону сюзеренитета Высокой Порты преследовал тактическую цель — рассорить ее с Россией и тем самым облегчить задачу объединения Княжеств и проведения в них буржуазно-демократических реформ.

Работать на родине в условиях полицейских преследований и цензурных гонений было трудно и опасно. Гораздо больше возможностей предоставляло зарубежье, прежде всего Париж. «Только здесь можно создать маленький центр румынизма, вдохновленный чистой добродетелью и страстной, свободной от честолюбия и стремления к личной славе любовью», — полагал

403

А. Голеску¹⁵. К Обществу румынских студентов примкнули люди постстуденческого возраста и разных общественных и политических взглядов: радикально настроенные К. Росетти и братья Брэтиану, революционный демократ Н. Бэлческу, либералы — валах И. Гика и молдаванин М. Когэлничану. Их роднила ненависть к реакционному боярству и феодальному строю, стремление добиться объединения Дунайских княжеств. Национальная идея должна была смягчать неизбежные разногласия по вопросу о путях достижения цели и будущего государственного устройства: радикалы являлись сторонниками республики, либералы — конституционной монархии. И. Гика ездил даже в Яссы к господарю М. Стурдзе с предложением — занять также престол в Бухаресте и тем самым совершить акт объединения^1б. Не без труда, в спорах, возобладало сознание необходимости выступать единым фронтом на данном этапе. Единого программного документа все же принять не удалось. Показательно, что Н. Бэлческу в речи («Замечания о настоящем положении, о прошлом и будущем Родины»), произнесенной в ночь под новый, 1848 год, приглушил социальные мотивы: главное — национальное объединение, слияние мыслей и чувств, что явится прологом к государственному единству и осуществлению реформ «на священных принципах справедливости и равенства»¹⁷.

В таком состоянии эмиграцию застала Февральская революция 1848 г. в Париже. Румыны участвовали в штурме королевского дворца Тюильри и сражались на баррикадах. В марте и апреле состоялись два общих собрания эмигрантов, на которых всплыли расхождения по вопросам тактики. Н. Бэлческу настаивал на немедленном выступлении, братья Брэтиану советовали подождать и заручиться поддержкой революционной Франции. Румынская делегация обратилась к А. Ламартину, занявшему во французском правительстве пост министра иностранных дел. Он встретил румын приветливо и выразил сочувствие их делу, но воздержался от принятия каких-либо обязательств. В беседе же с российским послом Н. Д. Киселевым Ламартин отнекивался от покровительства румынам, которые тем не менее сохраняли иллюзии относительно поддержки со стороны «латинской сестры».

404

2. Молдавия в 1848 г.

Румынские эмигранты почти поголовно потянулись на родину, но въезд в Молдавию им не разрешили. Ситуация там сложилась тяжелая и взрывоопасная: в 1847 г. Княжество поразило двойное бедствие— засуха и нашествие саранчи. Выступления крестьян против помещиков не прекращались, торговцы выражали недовольство боярскими привилегиями, мелкие и средние бояре, отстраненные от власти, выступали против самоуправства нескольких семей «великих бояр», за преобразование основанного на рутинном крестьянском труде сельского хозяйства; часть крупных бояр протестовала против деспотических методов правления, казнокрадства и административных злоупотреблений режима господаря М. Стурдзы.

27 марта (9 апреля) 1848 г. в ясской гостинице «Петербург» состоялось собрание с участием более тысячи человек — бояр, купцов, ремесленников. После бурных дебатов оно избрало комитет, который вручил князю «Петицию-прокламацию». Начиналась она с призыва неуклонно соблюдать Органический регламент, то есть не нарушать закон, затем говорилось о гарантии неприкосновенности личности, отмене телесных наказаний и цензуры, преобразовании школы, введении ответственного правительства, освобождении политзаключенных, образовании национальной гвардии. Высказывалось пожелание улучшить положение крестьян, урегулировав их отношения как с помещиками, так и с властями¹⁸, но об отмене барщины и наделении землей не упоминалось.

Документ отражал сложный состав собравшихся и был направлен прежде всего против княжеского произвола. Петиция, однако, предусматривала и государственные преобразования буржуазно-демократической направленности, что подрывало не только режим Стурдзы, но и господствующее положение крупнобоярской верхушки. Все же, если реформационная струя проступала в «Петиции-прокламации» отчетливо и сильно, то революционную трудно заметить. Это был компромисс, в котором слабость буржуазного крыла движения проявилась с полной очевидностью. Промышленность мануфактурно-фабричного плана в Молдавии почти отсутствовала, торговцы оперировали главным образом с продукцией сельского хозяйства, были теснейшим образом связаны с помещичьим землевладением и от него зависели. К тому же чуть не половина торговцев и владельцев мастерских числились иностранцами (почти сплошь австрийскими подданными)

405

и как таковые не подлежали местным законам (хотя произвол на них распространялся).

Господарь М. Стурдза с перепугу принял 33 из 35 пунктов «Петиции-прокламации», но быстро опомнился и приступил к расправе, устроив облаву на оппозиционеров и взяв штурмом построенную баррикаду. Других участников движения схватили по домам, некоторым удалось скрыться. Князь объявил «своим возлюбленным горожанам», что «недостойные люди с мятежным складом ума» утихомирены, их козни пресечены и «порядок» восстановлен¹⁹.

Но причины для возмущения и протеста оставались, страна дружно ненавидела обладателя трона. В селах началась «политическая эпидемия», крестьяне решили, что пришло время делить боярские земли, участились случаи отказа от выхода на барщину (даже в поместьях самого Стурдзы). В апреле появились брошюры и листовки с требованием реформ.

Россия и Высокая Порта прислали в Яссы своих комиссаров — генерал-майора А. О. Дюгамеля и Талаатаэфенди. Инструкция, которой снабдили генерала, звучала как будто бы невинно: Россия «полна решимости придерживаться оборонительной тактики и не дозволять проникновение в ее пределы революционного потока. Она будет уважать независимость и целостность соседних стран. Она отмежевывается от всего, что может быть истолковано как стремление вмешиваться в их внутренние дела». Однако «под знаком строгого секрета» генерал должен был заверить, что «наша поддержка может принять более выраженный характер» и если произойдут «тревожные осложнения»— обещать князьям «материальную помощь» в виде занятия Молдавии и Валахии царскими войсками²⁰.

Российский комиссар слал тревожные донесения: «колебания умов» не прекращаются, под «наружным видом тишины» притаилась опасность. В мае Стурдза обратился к царскому командованию с просьбой ввести в Княжество войска.

По расхожему мнению, царь Николай I был расположен подавлять революцию вооруженной рукой чуть ли не во всей Европе, но это мнение не соответствовало действительности. Россия совершенно не отвечала образу несокрушимой твердыни агрессивного абсолютизма, который ей сопутствовал за рубежом. В 1848 г. на нее обрушились бедствия почти апокалиптические: засуха, неурожай, пожары, эпидемия холеры. Недород хлебов поразил Поволжье, Черноземье, Украину и Приуралье; в довершение всего на поля напала саранча. Сушь способствовала распространению пожаров, погорели многие города и тысячи сел²¹. Эпидемия холеры

406

вылилась в национальное бедствие. В довершение всех трудностей существовала хроническая нехватка денег: «Не знаю, право, как вывернуться из сметы; теперь уже не досчитывается более десяти миллионов! Ужасно. Надо везде беречь копейку, везде обрезывать что только можно и изворачиваться одним необходимым»²², — свидетельствовал Николай I в переписке с фельдмаршалом И. Ф. Паскевичем. Пускаться в такой ситуации в карательный поход по зарубежью представлялось идеей химерической. Первые же зондажи у «друзей» по Священному союзу в Берлине и Вене принесли разочаровывающие результаты: король Фридрих-Вильгельм IV и император Фердинанд с трудом удерживались на тронах под натиском «верноподданных». Поэтому в Петербурге было решено «оставаться в оборонительном, почти кордонном состоянии sur ce qui vive*, обращая самое бдительное внимание на собственный край, дабы все попытки дома укрощать в самом начале», и разработать план военной защиты от натиска революции на рубеже реки Вислы²³.

В разъяснение этой позиции канцлер К. В. Нессельроде наставлял посла в Париже Н. Д. Киселева: Россия «желает мира и сохранения территориального порядка в Европе, установленного Парижским и Венским трактатами. Она не намерена вмешиваться во внутренние дела Франции, она не примет никакого участия во внутренних раздорах, которые могут возникнуть; она никоим образом не будет влиять на выбор правительства, которое народ пожелает себе выбрать»²⁴. Это был отход от принципов Священного союза, предусматривавшего солидарность монархов против народов, по сути дела— признание права последних на самоопределение ²⁵.

Поэтому Николай I не торопился откликнуться на просьбу молдавского господаря М. Стурдзы о вводе в Княжество русских войск: «Дюгамель пишет, что необходимо сместить Стурдзу в Молдавии и что сему краю угрожает нашествие из Трансильва-нии с помощью поляков и всякого сброда; ежели так, наши войска вступят по Серет, хотя, признаюсь, мне этого очень не хочется». Затем случилось нечто парадоксальное: переход через Прут отряда генерала Герценцвейга произошел без прямого приказа царя, а по вызову обеспокоенного Дюгамеля. В письме императора Паскевичу от 21 июня (3 июля) встречается следующий абзац: «Крайне мне прискорбно, что Дюгамель, испуганный смутами в Валахии, сам от себя предложил Герценцвейгу вступить в

* Стой, кто идет¹ (фр )

407

Молдавию. Не убежден я в сей необходимости и опасаюсь больших затруднений». Николай боялся протестов в Европе и не хотел бросать тень на образ царя-покровителя православных. Герценцвейг. вообразив, что нарушил монаршью волю, покончил жизнь самоубийством, его отряд получил приказ возвращаться в Бессарабию. Николай вздохнул с облегчением¹ «К счастью, войска наши не перешли Прут и не перейдут без крайней необходимости, разве турки меня попросят и сами пойдут»²⁶.

Но, поскольку из Валахии и Трансильвании приходили тревожные вести о движении, по глубине и размаху несравнимом с молдавским, царские войска переправились через Прут и заняли Молдавию, прервав там естественный ход событий, на что ни Париж, ни Лондон не прореагировали²⁷.

Задача осмысления уроков, извлечения опыта и выработки планов на будущее выпала на долю эмиграции. Осенью 1848 г. М. Когэлничану, будучи в Черновцах, написал программный документ «Пожелания национальной партии в Молдавии». Обращает на себя внимание само название: организационно никакой национальной партии не существовало, под нею подразумевалось все общественно-политическое движение, боровшееся под национальным знаменем, причем в обоих княжествах. «Пожелания» открывались историческим очерком для обоснования автономных прав Княжеств с явной склонностью преувеличить их масштаб в прошлом. Отмечалось и значение Адрианопольского мира, который, по мнению автора, частично возместил румынам понесенные ими потери. Далее говорилось: «Национальная партия с полной убежденностью заявляет, что Органический регламент ни в коей мере не способен обеспечить счастье страны», и семнадцать прошедших лет это доказали²⁸.

Когэлничану твердо стоял за эволюционный, а не революционный путь развития страны: «Молдаване — не мятежники и ни с кем не борются. Они слишком слабы для посягательств на права других, но требуют уважения к своим правам», из которых самое святое — „внутренняя самостоятельность, то есть автономия"». Основной закон страны, продолжал автор, должен быть плодом местных обычаев и потребностей. «Мы желаем вернуться к учреждениям, родившимся на нашей земле, которыми мы обладали в течение пяти веков и которые мы хотим лишь приспособить к знамениям и потребностям эпохи»²⁹.

Несмотря на стремление облечь современность в старые одежды, которое отличало реформаторов умеренного толка повсюду в Европе от революционеров, желавших сокрушить все до основания, изложенная в «Пожеланиях» программа впечатляла глубиной

408

и разнообразием предлагаемых преобразований: предусматривались достижение «административной и законодательной независимости во всех внутренних делах без всякого вмешательства извне», равенство гражданских и политических прав жителей, отмена рангов и привилегий, избрание князя «из всех состояний общества», ответственность министров и всех должностных лиц, свобода печати, защита личной свободы и неприкосновенность жилища, бесплатное обучение, суд присяжных и несменяемость судей, отмена смертной казни, свобода культов, моральный и социальный подъем православного клира («нынешнее низшее духовенство в таком запущенном состоянии, что удивительно, как у народа еще сохранилось религиозное чувство»), предоставление политических прав всем христианам, постепенная эмансипация евреев, пересмотр гражданского, коммерческого и уголовного кодексов (последний вообще «позорит страну»), говорилось об «энергичной борьбе против коррупции», о мерах для поощрения промышленности и торговли³⁰. Несмотря на явные изъяны (политические права предоставлялись лишь христианам, а евреи, например, должны были эмансипироваться постепенно), изложенная в «Пожеланиях» программа отличалась широким размахом предлагаемых реформ и превратила бы страну в передовое по тому времени государство. Когэлничану не обошел и животрепещущую аграрную проблему: «Ныне вся тяжесть повинностей и налогов государству ложится, вопреки всякой справедливости, на бедных, на тех, у которых нет ничего кроме тела, на обитателей сел; лишь они содержат господаря, о них не ведающего, администратора, который их обворовывает, судью, от которого они не ждут справедливости, служителя, который порет их бичом, военного, которому нечего защищать, ибо у крестьянина нет ничего под солнцем, нет даже землянки, где бы отдохнули усталые кости». В программу был внесен пункт об отмене барщины и наделении крестьян землей «на условиях, которые определит Учредительное собрание». Когэлничану выступал за «мирное, но решительное наделение»: «сегодня это еще зависит от нас, но имейте в виду, что скоро это произойдет без нас и с пролитием потоков крови»³¹. Сказано было столь ясно, что комментариев не требовалось.

Программа выражала систему взглядов крупнейшего румынского реформатора той эпохи. Первая и главная цель, призванная сплотить воедино весь народ без различия сословий, рангов и состояний, излагалась им в следующих словах: «Национальная партия предлагает как основу основ, без чего рухнет все национальное здание... объединение Молдавии и Валахии»³².

409

3. Валахия: незавершенная революция

Валахи постарались учесть горький опыт своих молдавских единомышленников. Общество «Фрэцие» тщательно готовилось к выступлению. Правда, в его среде обнаружились разногласия и по программным, и по тактическим вопросам. Крайне революционные позиции занимал Н. Бэлческу, настаивавший на участии армии в выступлении и на выдвижении сразу же в практическом плане земельной проблемы. В мае 1848 г. в революционный комитет вступила группа видных деятелей культуры во главе с тремя братьями Голеску и Элиаде-Рэдулеску, который в политике воплощал дух умеренности и компромисса и не скрывал, что стремится «воспрепятствовать подстрекательским средствам, ультрарадикальным реформам и воинственному энтузиазму» некоторых своих коллег³³. Выработанная комитетом программа явилась плодом договоренности между различными течениями.

Выступить одновременно в четырех местах, как намечалось, не удалось — полиция не дремала. Пришлось ограничиться одним выступлением. 9 (22) июня 1848 г. в селении Ислаз на западе Княжества И. Элиаде-Рэдулеску зачитал перед толпой собравшихся крестьян и выстроившейся ротой солдат под командованием капитана Н. Плешояну манифест, ставший известным как Ислазская прокламация и содержавший программу преобразований. В предисловии, написанном самим Элиаде, говорилось: «Румынский народ поднимается и вооружается не для борьбы одного класса против другого и не для разрыва связи с зарубежьем, а для того, чтобы держать в узде и повиновении тех, кто замыслил зло против счастья народного. Призыв румын — это призыв к миру и братству».

Эти слова звучали несколько неопределенно, ибо не разъяснялось, кто же умышлял зло против народа. В двадцати одном пункте Ислазской прокламации говорилось об административной и законодательной независимости (т. е. автономии Княжества), отмене титулов и рангов, равенстве граждан перед законом, свободе слова, собраний и печати, введении прогрессивно-подоходного налога, создании национальной гвардии, бесплатном обучении детей до 12-летнего возраста; предусматривалось проведение «прямых, свободных и широких выборов» в Учредительное собрание и выражалась надежда, что только «способности, добродетели, поведение и общественное доверие» кандидата

410

определят его успех на выборах³⁴. Господарь по сути дела должен был стать президентом республики, предусматривалось его избрание на пять лет. 13-й пункт, включенный по настойчивому требованию Н. Бэлческу, обещал крестьянам отмену барщины и наделение их землей за выкуп. Несмотря на серьезные недостатки (не указывалось, какова должна быть величина надела, будут ли широкие выборы всеобщими), Ислазская прокламация явилась выдающимся документом буржуазно-демократического содержания. Собравшаяся на площади в Ислазе толпа с воодушевлением приветствовала этот документ, особенно его 13-й пункт, и проповедь священника Р. Шапки, в которой тот призывал Бога избавить народ «от произвола клаки» (барщины).

В программе ни словом не поминалось о том, что было на устах у всех, — об объединении Дунайских княжеств. Элиаде заверял собравшихся, что внешней угрозы для революции вообще не существует: «Великодушная Высокая Порта в своих собственных интересах» примет изложенную программу, а «роль России сведется к тому, чтобы обеспечивать наши права». Все же, добавлял он, на всякий случай надо воздвигнуть «крест на наших границах, и русский их не преступит, ибо это означало бы попрание креста, коему он поклоняется»³⁵. Так, пока еще контурно, обозначался замысел будущей революционной власти: лояльность по отношению к султану и осуждение царского протектората, с тем чтобы появилась возможность маневрировать между двумя дворами, а в максимально благоприятном варианте — столкнуть их друг с другом.

î 1 (23) июня набатный колокол прозвенел в Бухаресте. Из предместий и окрестных сел толпы народа двинулись к дворцу. Здесь были крестьяне, ремесленники, торговцы, рабочие мануфактур, чиновники, школяры. Ни войска, ни полиция сопротивления не оказывали. Депутация повстанцев явилась во дворец, и князь Г. Бибеску, сидя между двумя членами революционного комитета, подписал Ислазскую прокламацию, ставшую конституцией страны. Курс Элиаде-Рэдулеску на мирное преобразование государства и общества вроде бы оправдался. Сформированное временное правительство формально возглавил консерватор до мозга костей митрополит Неофит, военным министром остался занимавший до этого пост полковник И. Одобеску. Признанный глава и оратор радикалов К. Росетти в газете «Прункул ромын» («Румынский младенец») славил свершившееся: «Бояре, священники, ремесленники— все обнимаются, кричат и плачут от радости»³⁶. Народ в ожидании светлого

411

будущего с готовностью присягал конституции. 15 (27) июня на Филаретовом поле, переименованном в «Поле свободы», состоялась торжественная церемония: собрались 30 тыс. жителей Бухареста и окрестных крестьян. Ремесленники пришли цехами, печатники привезли станок и тут же распространяли на еще пахнувших типографской краской листах бумаги революционные стихи.

Но оказалось, что торжествовать было рано. Князь Г. Бибеску, трезво поразмыслив, удалился в «изгнание» в соседнюю Австрию, лишив революцию легального прикрытия, а бояре предприняли две попытки контрреволюционного переворота, однако солдаты отказались стрелять в народ.

28 июня (10 июля) по столице распространились слухи о готовящемся вторжении русских войск. Они не соответствовали действительности. Переправив 5-й пехотный корпус через Прут в Молдавию, Николай I двигать его дальше не собирался. «Укротив мятеж в Молдавии, я хочу воротить войска свои и ни в коем случае не переходить через Серет и вступать в Валахию», — делился он своими соображениями с И, Ф. Паскевичем 5 (17) июля³⁷. Но у страха глаза велики, и министры временного правительства сочли благоразумным скрыться в Карпатских горах. Правда, номинальный глава правительства митрополит Неофит остался в Бухаресте. 29 июня (11 июля) изумленные жители столицы прочли расклеенные на стенах объявления, в которых коварный иерей сообщал им «добрую весть» о бегстве «мятежников» и восстановлении «порядка».

Панические слухи рассеялись, и пристыженные министры вернулись к своим департаментам, но эпизод с их поспешной эвакуацией не прошел незамеченным в Петербурге: раз слух о русской интервенции породил у руководителей «панический страх», сопротивляться они не станут, «дух мятежа» в массы не проник, решили в ведомстве К. В. Нессельроде³⁸.

Летом 1848 г. правительство приступило к преобразованиям. Оно отменило боярские звания и связанные с ними привилегии, смертную казнь и телесные наказания, рабство цыган, ликвидировало цензуру, провозгласило свободу слова, собраний и печати, предоставило гражданские права евреям и прочим «иноверцам», приняло решение о создании добровольческой нерегулярной армии под командованием Г. Магеру. Особые комиссии занялись подготовкой реформ в сфере просвещения, финансов, администрации, налогообложения, торговли, судоустройства, промышленности и сельского хозяйства. Несмотря на все старания Н. Бэлческу,

412

ему не удалось добиться немедленной отмены барщины. Напротив, правительство обратилось к «братьям-крестьянам» с призывом еще три месяца (т. е. до конца сельскохозяйственных работ) трудиться на помещиков и уповать на Учредительное собрание. Комиссия по аграрному вопросу собралась на свое первое заседание лишь 9 (21) августа, когда над революцией уже сгущались тучи нашествия.

Надолго отложить внешние дела возможным не представлялось. Идея братского союза народов реальных плодов не приносила, хотя эмиссары временного правительства присутствовали и в Вене, следя за событиями, и во Франкфурте-на-Майне, где заседал общегерманский парламент. Отчаянные призывы к Франции: «Вся наша надежда на вас, на нашу вторую родину» — отклика не встречали. А. Ламартин заявил румынам, что, «будучи только членом правительства, не может ничего предложить, кроме своих чувств»³⁹. Лозунг объединения с Молдавией широко и свободно обсуждался в печати, и в Стамбуле о нем не могли не знать. Однако временное правительство, дабы не вызывать гнева Высокой Порты, отказалось от его официальной поддержки. Оно отправило в Турцию причитавшуюся Порте дань, с выплатой которой не спешил господарь Г. Бибеску. Заверения в лояльности самому деспотическому режиму в Европе не способствовали укреплению авторитета правительства внутри страны и подрывали его имидж у прогрессивной общественности за рубежом. Но валашские руководители не теряли надежды столкнуть лбами два двора, сюзеренный и покровительствующий. «Друзья» из консульств Великобритании и Франции заверяли их в самом благожелательном отношении турецких властей. И нельзя сказать, чтобы все расчеты были построены на песке. В Стамбуле испытывали сильнейшее опасение— как бы царь Николай не воспользовался «смутой» в Валахии, чтобы в ней утвердиться, и рассчитывали, наоборот, использовать революцию для подрыва позиций самодержавия как в Княжестве, так и во всем регионе. Царю же не хотелось бросать тень на свою репутацию подавлением православного народа и осложнять отношения с западными державами. Поэтому Петербург услужливо предоставлял Стамбулу малопочетное право расправы с валахами; в устах царских дипломатов зазвучали непривычные заявления о сохранении целостности Османской империи. Канцлер К. В. Нессельроде с досадой жаловался А. О. Дюгамелю, что Порта приписывает царю захватнические замыслы⁴⁰.

413

На первых порах турки заняли выжидательную позицию. Приглашение Нессельроде — взять на себя карательные функции — встретило поэтому ледяной прием. Поведение турецкого комиссара Сулеймана-паши внушало революционерам оптимизм: он вел себя вежливо и предупредительно, присматривался и прислушивался. Посланный с дипломатическим поручением в турецкую столицу И. Гика уговаривал министров и даже добился аудиенции у султана, получив благожелательные, но ни к чему не обязывающие ответы⁴¹. Российский посол в Лондоне Ф. И. Бруннов не без горечи заметил: «Россия столкнется с необходимостью установить порядок в Валахии без турок, но для турок и против турок»⁴². Он сгущал краски. Зрело поразмыслив, турки пришли к выводу, что валашское освободительное движение по своему значению выйдет за локальные рамки и рано или поздно неминуемо обратится против османского суверенитета. В результате курс на сотрудничество с Петербургом восторжествовал. «Меня сейчас больше испугал бы уход русских войск из Княжеств, чем их присутствие»⁴³, — признавался великий визирь Мустафа Решид-паша.

19 (31) июля Сулейман-паша переправил двадцатитысячный отряд войск через Дунай у Джурджу, не обратив внимания на робкий протест временного правительства, а затем потребовал его самороспуска, что и было исполнено. Затем турецкий комиссар настоял на урезании текста конституции, в ходе которого исчезла и статья о наделении крестьян землей. Ампутированный документ был отправлен в Стамбул, где его положили в долгий ящик.

Умеренные во главе с И. Элиаде-Рэдулеску продолжали твердить об «общих интересах» валахов и султана и «традиционно доброжелательных отношениях» с Портой. Решительно настроенные революционеры (Н. Бэлческу, Ч. Боллиак) настаивали на сохранении конституции в первозданном виде и сопротивлении интервентам. В таких условиях 9 (21) августа приступила к заседаниям комиссия по аграрному вопросу. Ее члены-помещики не обратили внимания на призыв властей полюбовно договориться с крестьянскими депутатами о реформе и мертвой хваткой вцепились в землю. Разочарованная деревня утратила интерес к революции. Реакционное боярство подняло голову и обратилось к султану с прошением — заменить Сулеймана-пашу, который будто бы «заигрывал» с революцией, более решительным человеком. 19 (31) августа новый комиссар Фуад-паша прибыл в Валахию и переправил через Дунай подкрепления. В ответ в Бухареете

414

 при большом стечении народа были сожжены тексты Органического регламента и местнической книги боярства. Но на Фуада это впечатления не произвело. 13 (25) сентября его войска подошли к Бухаресту; толпа, собравшаяся у заставы, была смята, кавалерия «прорубилась» через нее, оставив многочисленные жертвы. Героическое сопротивление оказала рота солдат-пожарных, погибших почти поголовно.

Заняв город, Фуад информировал митрополита (иных властей он не признавал), что прибыл как «посланец мира», чтобы передать «жителям Валахии распоряжения их законного суверена»; сопровождающая его армия «призвана защищать и укреплять законный порядок». В обращении к валахам «всех классов» он сообщал, что султан вместе со всей Европой борется с революцией, порожденной «духом коммунизма». Ее валашские сторонники, в трактовке Фуада, подняли руку на национальные институты, которые Высокая Порта предоставила Княжеству, оказались затронутыми и политические интересы России, кои султан, по заверению его комиссара, заботливо опекал⁴⁴.

Несмотря на столь успокоительное заверение, самодержавие сочло нужным самому позаботиться о своих интересах. 15 (27) сентября в Валахию вступили царские войска, турки встретили их «с видом покорности судьбе», как отмечалось в российской дипломатической переписке, но возражать не посмели. Собственно карательных функций корпусу А. Н. Лидерса осуществлять не пришлось — сколько-нибудь серьезного сопротивления не оказывалось. «Новая республика, — делился своими впечатлениями один из офицеров, — составленная из самого малого числа заговорщиков, без всякого участия народа, уступила нам честь и место без боя... Прежний порядок был водворен без усилий»⁴⁵. Но войска из Валахии не удалились — они стояли наготове на случай грозного оборота событий в Венгрии, для удара по ней с юга; другой их задачей являлось не допустить полного хозяйничанья турок, укрепления здесь позиций Османской империи и умаления влияния официальной России. В 1849 г. союзники-соперники заключили Балта-Лиманскую конвенцию, восстановившую действие Органических регламентов и несколько ограничившую автономные права Княжеств.

Натравливая турок на валашскую революцию, К. В. Нессельроде отдавал себе отчет в том, что «турецкие войска сохраняют традиционные нравы и предаются самым разнузданным эксцессам, когда их используют против христианских народов», а это

415

может погрузить Княжества «в слезы, печаль и нищету» и побудить жителей выступить «как один человек с оружием в руках против ненавистного нашествия»⁴⁶. Но Мехмед Фуад-паша сочетал в себе качества сурового карателя и способного администратора. Он убеждал бояр в том, что Высокая Порта одна, без вмешательства России, наведет «порядок» и обеспечит условия для проведения необходимых реформ. Объявленная амнистия позволила вернуться на родину многим деятелям 1848 г. Фуад установил с ними контакты и из этой среды заведомых недругов России пополнял кадры администрации. «Через десять лет в Княжествах уже не будет речи о русских»⁴⁷, — заметил он и во многом оказался прав. «Русская партия» в Княжествах сошла на нет.

416  

4. Итоги незавершенной революции. Трансформация национальной идеи

Корифеи старой румынской историографии, А. Ксенопол в Н. Йорга, характеризовали 1848 год в Валахии почти так же уничижительно, как российские очевидцы: либеральная партия «оторвала от почвы идеи Французской революции»; «студенческая молодежь подверглась революционной заразе», ибо «не существовало ни внутренней, ни внешней базы для нового порядка вещей»⁴⁸.

Если говорить о событиях лишь 1848 г., о его непосредственных результатах, то придется, действительно, рассматривать их со знаком «минус». Но значение революции состояло в том, что она подвела итоги многовекового развития, показала бесперспективность дальнейшего существования княжеств порознь и утвердила национальный принцип как идеологическую основу их объединения и дальнейшей эволюции в сторону государственной независимости. Интервенция насильственно прервала развитие назревших процессов, но не могла положить им конец и тем более повернуть историю вспять. «Наша революция еще не кончилась, чтобы судить о ней, она только началась»⁴⁹, — заметил Н. Бэлческу.

«Дома» воцарилась реакция, и поиски путей перенеслись за рубеж, в первую очередь во Францию, куда хлынула многочисленная эмиграция. Все сходились в одном: важнейшая причина поражения— несогласованность и разрозненность действий, «провинциализм», по словам Бэлческу. В марте 1849 г. он обратился к «братьям-эмигрантам» с воззванием, в котором писал: «Не может быть счастья без свободы, не может быть свободы без силы, а мы, румыны, не сможем стать сильными до тех пор, пока не объединимся в единый политический организм»⁵⁰.

Национальная идея обретала конкретную программу: уния Дунайских княжеств, образование сравнительно крупного Румынского государства как исходный пункт и предпосылка общественного прогресса. Но на этом согласие и кончалось. По вопросу о том, как же достигнуть объединения — народным восстанием или с помощью дипломатических комбинаций, — произошло резкое размежевание между сторонниками революции и поборниками реформ.

Н. Бэлческу, как и другие, ставил на первое место национальные задачи: «Цель национальная, самая главная, включающее национальное объединение, есть вопрос жизни и силы».

417

По мнению, мало слить воедино два небольших княжества: «Федерация — вот единственный путь спасения угнетенных народов». Он мечтал о создании Дунайских Соединенных штатов из трех компонентов — румынского, венгерского и югославянского, предусматривая раздел территории между ними по этнической принадлежности населения. Он предполагал образование сменяемых ежегодно федерального совета и правительства из трех министров: военного, иностранных дел, торговли и промышленности. Все прочие вопросы участники этого образования должны были решать самостоятельно, так что с точки зрения государственного права замышляемые Дунайские Соединенные штаты являлись бы скорее конфедерацией.

До конца дней своих Бэлческу веровал: «Лишь европейская катастрофа может решить нашу судьбу и спасти нас. Никто ныне не считает, что империи сделают что-либо для нас, а только всеобщая революция. И пусть кабинеты смотрят на нас как на анархистов». Однако былые его соратники хлопотали именно в кабинетах и на их поддержку рассчитывали. Н. Бэлческу взывал к И. Гике: «Разве не ты во многих печатных изданиях пропагандировал объединение всех румын? Разве не ты изобрел само слово — панрумынизм? Неужели ты веришь, что нас спасет дипломатия, а не революция?»⁵¹

И. Гика выступал за унию Княжеств, поддерживал идею образования Дунайских Соединенных штатов, но с добавлением, обращавшим весь замысел в руины: государство венгров, сербов и румын должно было находиться под сюзеренитетом Высокой Порты. Тщетно Бэлческу разоблачал его взгляды, умоляя вернуться на старые революционные позиции. Гика взял курс на объединение с помощью западных держав и султанской Турции, что автоматически означало сохранение вассальной зависимости. Он проживал в Стамбуле, пользовался благоволением османских властей, а в годы Крымской войны принял пост губернатора (бея) острова Самос, где «успешно» боролся с греческим освободительным движением⁵².

Концепция Н. Бэлческу предполагала в процессе объединения Княжеств превратить их в демократическую республику мелких собственников, что было возможно теоретически осуществить лишь революционным путем, поскольку боярство и слышать не желало о далеко идущих аграрных преобразованиях. На практике Бэлческу оказался в одиночестве; поголовно неграмотное крестьянство не подозревало о существовании его идей, и шансы на их осуществление равнялись нулю.

418

М. Когэлничану, одна из ярких фигур унионистского движения, реформационного по своей сущности, видел будущее родины на пути преобразований, осуществляемых «сверху»⁵³. Подобная схема предполагала не раскол, а сплочение общества, и в первую очередь как можно более широких слоев помещиков и нарождающейся буржуазии. Следовало найти своего рода «модус вивенди» в этом блоке разнородных сил, примирить их или, по меньшей мере, притупить разногласия, лавировать и ждать. Когэлничану проявил себя искусным тактиком, подчинившись стремлению умеренных сторонников унии (т. е. их подавляющего большинства) отложить решение взрывоопасных социальных вопросов до более спокойных времен, что отвечало и его собственному умонастроению. На определенный срок национальная программа не просто потеснила, а вытеснила социальную с политической арены. И. Гика соглашался возглавить эмиграцию, «но лишь под национальным знаменем, оставив революционное»⁵⁴.

Национальный принцип стал доминирующим, его осуществление представлялось в виде создания Румынского княжества. Не только в теории, но и на практике образование сравнительно крупного государства являлось предпосылкой для достижения большей самостоятельности по отношению к сюзерену — Высокой Порте и покровителю — российскому самодержавию и для создания более благоприятных условий экономического, культурного и политического развития. Поэтому трубадуры объединения, не жалея голосов, воспевали его блага. Но национальная идея являлась и своего рода экраном, на лицевой стороне которого отражались процветание и прогресс, а на оборотной скрывалось крестьянское малоземелье, нужда и все, с чем собирались бороться «по возможности» и с разной степенью интенсивности политические силы, соединившиеся под знаменем объединения. Когэлничану считал, что боярство должно смириться с потерями и приспособиться к поступательному ходу истории; его оппоненты полагали, что приспособиться к условиям с существованием обремененной феодальными пережитками крупной земельной собственности следует нарождающейся буржуазии. В конечном счете им удалось одержать верх.

Конечно, в отличие от обрисованной здесь грубой и упрощенной схемы, в жизни этот процесс происходил сложно, ибо шея через расставание с идеалами молодости, порой мучительное, разрыв с друзьями и единомышленниками, примирение и приспособление к суровой действительности. В Париж эмигранты прибыли, не остыв от борьбы и не потеряв надежду на то, что

419

европейская революция лишь отступила и скоро хлынет ее новый вал. Призывы к сплочению народов против тиранов не смолкали. К. Росетти верил, что во Франции воцарится демократическая республика, и тогда он сможет воззвать к братьям в Париже о помощи. «Безумие? — восклицал он, — Возможно! Но я готов умереть во власти этого безумия». Росетти участвовал в эмигрантских комитетах, сотрудничал с Д. Мадзини, призывал к восстанию «всех румын и все другие народы»; «вы почувствуете, — обещал он своим сторонникам, — как дрожит земля под вашими ногами, увидите, как валятся троны под ураганным ветром, и услышите звуки трубы свободы во всех уголках земли»^5Î.

Национальная идея в умах многих гармонично сочеталась с уважением к правам и интересам соседних народов. Г. Крецяну и Д. Флореску в обращении, озаглавленном «Наша цель», провозглашали право угнетаемой нации на восстание против «чудовищ», ее притесняющих. «Гнет рождает принцип солидарности народов, — писали они. — Было бы абсурдно в эпоху, когда идеи завоевания и наследования осуждены всеми здравомыслящими людьми, претендовать на основание государства в пределах Траяновой или Аврелиановой Дакии, но было бы столь же большим упущением позволить чужому государству распространиться там, где преобладает румынский элемент»⁵⁶.

Казалось бы, не растерявшим идеалы Н. Бэлческу и К. Росетти сама судьба определила сотрудничать. Но этому мешали серьезные расхождения. Для Н. Бэлческу национальная революция включала как основу, а не просто как один из своих элементов, социальные преобразования формационного плана. В мировоззрении К. Росетти социальные вопросы занимали подчиненное положение, а на первый план выступали проблемы политического и гражданского равноправия. «Бояре! — призывал он. — Поймите закономерное движение природы, и тогда вы познаете, что все народы без исключения склонны к сохранению спокойствия, а не к восстаниям и погромам!»⁵⁷ Он полагал, что достаточно пойти на разумные уступки для обретения всеобщего благополучия. Бэлческу, стремившийся к активным действиям, считал словоизлияния Росетти празднословием и в конце концов порвал с ним, заявив, что «сыт по горло прокламациями и протестами»⁵⁸.

Не сразу изменили убеждениям молодости братья И. и Д. Брэтиану. Ион усматривал фатальную ошибку революции в надежде на благоволение монархов: «Румыны не проиграли бы революции, если бы не кричали в Валахии „Да здравствует султан!", если бы не провозглашали в Трансильвании здравицы императору,

420

не позабыли о знамени Румынской республики и о лозунге „Объединение или смерть!"»⁵⁹. Ему вторил Думитру: «Верьте, братья! На сей раз мы выступим вместе — венгры, славяне, греки, все они вместе с нами примут участие в священном походе -\ демократии», и «Великая Дунайская конфедерация... станет фактом нашей эпохи», причем ни один народ в ней не потеряет самостоятельности, ибо «наши нации, благодарение Богу, явственно различаются и четко характеризуются»⁶⁰.

Осевший в Стамбуле И. Гика упрекал соратников молодости в приверженности к «эксцентрическим идеям», именовал их отставшими от жизни теоретиками, а крестьянское требование земли расценивал как «чудовищное» и «преступное». Он полагал, что план создания Румынского государства как барьера на пути России на Балканы найдет отклик в Париже (что соответствовало действительности) и в Лондоне (в чем он ошибался)⁶¹. Стремительное скатывание И. Гики с революционных позиций на реформистские и даже консервативные явилось самым зримым проявлением перерождения эмиграции. Рушились расчеты радикалов на близкую европейскую революцию. Мадзинисты, чьи взгляды они разделяли и в чьих организациях участвовали, пола- ,**> гали, что эра монархий кончилась, и надеялись, что истечение *? срока президентства Луи-Наполеона Бонапарта совпадет во Франции с восстанием и другие страны последуют ее примеру. » Переворот Луи-Наполеона, разогнавшего республиканские институты и провозгласившего себя императором, положил конец иллюзиям, а неудача Миланского восстания (февраль 1853 г.) дискредитировала путчистскую тактику.

«Надклассовый демократизм» не выдержал испытаний жизни. В рядах радикалов воцарилась растерянность, обычные для всякой эмиграции интриги, склоки и дрязги дополняли картину. Всплыли затонувшие в 1848 г. планы опоры на Турцию— И. Гика обретал все больше сторонников. Н. Бэлческу, оставшийся в одиночестве и умиравший от чахотки, углубился в исторические исследования. «Я по уши закопался в ужасающие фолианты и собираю в них примеры отваги предков, а подлых современников я послал к черту»,— писал он, грустно добавляя: «Париж полон румынскими реакционерами, но все они выдают себя за революционеров»⁶².

В 1853 г. унионисты воспряли духом: началась Крымская война. Единственные из балканцев, румыны предложили свои услуги Высокой Порте, выразив готовность сформировать легион для участия в боях против России и тем самым противопоставив себя другим движениям за национальное освобождение.

421

Национальная идея претерпела очередную метаморфозу. Она сохранила функции идеологического обоснования объединения Дунайских княжеств, образования единой Румынии и, в перспективе, продвижения ее к независимости, но и обрела новые. Осуждавшиеся ранее ссылки на историческое право как на изжившее себя стали важнейшим компонентом идеологических построений и внешнеполитических концепций. О братстве народов-соседей позабыли, вместо этого стали подчеркиваться выдающиеся качества латинской расы, определившие ее первенствующую роль в развитии мировой цивилизации. Отсюда перекидывался мостик к балканским делам и обосновывались претензии на особое значение автохтонного румынского этноса «благородного» латинского корня в окружающем его «варварском» славянском море. А по соседству располагались притязания на политическую гегемонию в регионе.

Братья Брэтиану уже стали забывать, что греки, славяне, венгры и румыны должны в одном строю шагать в светлое будущее. В их статьях и выступлениях зазвучали иные ноты: «Кельт и латинянин, когда находились в течение известного времени в контакте, сливались в добродетельную и прекрасную романскую, или латинскую, расу, которая более двух тысяч лет идет во главе цивилизации». Оказывалось, будто предки румын со славянами не смешивались, хотя многие века проживали на одном пространстве. Идея сотрудничества народов преломлялась через националистическую призму и теряла свой прогрессивный характер, она заменялась идеей расовой близости: «Близкие отношения, обмен идеями и понятиями между нациями одной и той же расы отвечают нуждам развития каждой из них, ибо воздействуют непосредственнее, чем связи между народами, принадлежащими к разным расам». Приписывая некоторым народам особую роль в истории, И. Брэтиану склонялся к оправданию захватов: «Отдельные завоевания можно извинить, ибо они позволяли нации способствовать прогрессу цивилизации. Римляне и англичане— два примера этого. Ныне же прогресс столь значителен, — оговаривался он, — что завоевания оправдать нельзя, они преступны»⁶³.

Эти высказывания относятся к 1853 г., когда еще не наступил решающий этап борьбы за объединение Дунайских княжеств и унионистам было не до мечтаний о территориальном расширении. Но поскольку в ходе истории ситуация меняется, идея о пресловутой «цивилизаторской миссии» могла возродиться. Семена национализма были брошены в почву, оставалось ждать их всходов.

Comments: